Максим Аверин выпустил двухтомник к своему юбилею

В ноябре в книжном магазине «Москва» прошла презентация коллекционного издания «Театръ» в двух томах, выпущенного к юбилею народного артиста России Максима Аверина. На творческой встрече побывал автор «Навигатора» Юрий Татаренко.

– Какова история создания книги?

– Сегодня необычный день. Волнение присутствует. Я вёл презентации книг, но в качестве автора сегодня дебютирую. Рад оказаться в магазине «Москва» – это мой дом, родной, любимый. Автор идеи двухтомника, Николай Вадимович Коренев, собрал мой архив: программки, фото. Я был изумлён: думал, что какие-то раритеты не увижу уже никогда. А он их нашёл и включил в книгу. Также представлены мои стихи, эссе.

Я человек несистемный, не умел ничего собирать. Когда был маленьким, дети собирали марки – и я начал. На неделю меня хватило. Потом понял: тоска. Ходил на музыку, но сольфеджио уничтожило во мне великого Рихтера (улыбается). Мой брат Гена, легкоатлет, предложил записаться на толкание ядра. И снова – тоска! Единственное, что меня грело – театр. То, что я служу театру – счастье моей жизни. Наверное, я что-то умею делать в профессии. Но каждый раз, выходя на сцену, я что-то переиначу…

Было дело, что-то там пописывал, были какие-то эссе, какие-то мысли, что-то даже печаталось. Вдруг от издательства – предложение: напишите книгу о себе. И я, поскольку серьёзно отношусь всегда к делу, начал. А потом пришёл в книжный и увидел огромное количество автобиографий артистов. И подумал: чего ж писать биографию, пока она, простите, ещё пока пишется? И как только ты ставишь точку, жизнь подбрасывает тебе новый поворот – и значит, продолжение следует. Я подающий надежды артист, и у меня ещё всё впереди. Вы понимаете, это помогает и держит меня на плаву в этой жизни.

Смотрю на этот двухтомник и понимаю: с кем-то нас жизнь разбросала. Это естественно. Мы приобретаем, теряем, находим и снова теряем. Я уже принимаю эту жизнь такой, какая она есть. Без разочарований, но с пониманием того, что надо идти вперёд.Режиссер Бутусов – огромный пласт моей жизни. К сожалению, Юрия Николаевича в этом году не стало. Но несмотря на то, что мы с ним в жизни разошлись, я украл из театра его портрет, и он висит у меня в кабинете.

Константин Аркадьевич Райкин – мой учитель по жизни. Однажды, когда на меня свалилась популярность, посмотрел телеинтервью с ним. Его спросили: а почему вы не давали Аверину ролей? Он сказал: я не верил в способности этого человека. И я понял, что всё это было двигателем моим. Понимаете? Вот что круто. Не сидеть и обижаться, ах, меня не приняли, а принять это как ход. Марина Райкина написала про мою роль в «Макбете»: помесь Джима Кэрри с Женей Мироновым. Мне было очень больно…

Понимаете, мне интересно жить. Мне порой говорят: Максим, ты очередной театр меняешь. А я не хочу, мне неинтересно сидеть на месте. Я завидую людям, у которых одна любовь, один театр и навсегда. Когда был молодым артистом, в Театре Российской армии видел Сазонову, Касаткину. Замечательные люди, отдали театру всю жизнь. У меня так не получилось. Но не могу прирастать к стулу, к столу. Я вижу в гримёрке артистов портреты родственников на столе под ламинатом, иконы. Всё это как бы не совсем монтируется в одном пространстве. Театр – это не геолокация. Театр – это моё вероисповедание. Если я есть, а меня не надо, тогда пойду в другое место.

В день, когда умер Александр Анатольевич Ширвиндт, я принял решение, что должен перейти из Театра сатиры в «Ленком», где на меня был уже материал, где я уже сыграл в «Беге» и ввёлся в «Поминальную молитву». Там меня ждали. И я пошёл туда. Но навсегда – это говорить опасно. Знаю точно одно: во мне будет театр – как искусство. Сегодня на кладбище открывали памятник Ширвиндту. Подошли люди: можно с вами сфотографироваться? Ну, как это комментировать?

Эта книжка посвящена маме. Впрочем, всё, что я делаю, всегда было посвящено маме. Она так гордилась мною. Помню, только начал сниматься, вышли первые рецензии. «Комсомольская правда» опубликовала обо мне очерк и поместила не мою фотографию. Есть такой замечательный артист, Александр Песков. Смотрю: большой портрет Саши. И дальше уже про Максима Аверина. Мама позвонила в редакцию «Комсомольской правды»: «Вы знаете, всё-таки я имею отношение к этому мальчику, и знаю, как он выглядит!». Ей ответили: «Женщина, мы Пахмутову Женей назвали, и ничего!»

– Как в актёрской душе рождаются стихи?

– Боже упаси, я не претендую на звание поэта. Я же прекрасно знаком с поэзией, с тем, что писали великие. И понимаю, что такое быть рядом с Высоцким, Пастернаком, Маяковским, Рождественским. Мои стихи – зарифмованные мысли, не более того.

Я много стихов написал в поездах. На обрывках, на коленках. Представьте: остановка – и ты видишь пятислойный туман. Зелёный, рыжий… И начинаются стихи. В «Склифосовском» я обнаглел, читал свои стихотворения.

Как делаются стихи? По-разному. Помню, только заступил на должность художественного руководителя Зимнего театра в городе Сочи. Готовится большой концерт – артисты, видео, машинерия. И вдруг среди ночи, во сне, я понимаю, что в программе нет перехода с одного номера на другой. Невозможно ни музыкально, никак его не поддержать. Я просыпаюсь от этой мысли, иду на кухню, и сочиняю. И вроде бы неплохо получилось. Эти стихи «Живи, земля, и процветай» прозвучали со сцены.

Как-то в начале осени снялся в роли Петра Первого. Съёмки были в Псковской области. Я попросил свозить меня в Михайловское, имение Пушкина. Бродил там совершенно один. Удивительное место, хотелось бы жить там и писать стихи. Это место силы, красота невероятная.Помню, был ведущим на большом концерте поэзии в Твери. Там открывался памятник шестидесятникам. Среди гостей был и Евгений Евтушенко. Концерт оказался очень долгим. Чтобы не утомлять гостей, я прочитал одно стихотворение. Хотя мне очень хотелось исполнить ещё одно, которое мне очень нравится до сих пор: «Я разный – / я натруженный и праздный. / Я целе- / и нецелесообразный…» Постеснялся, не хотел отнимать слишком много внимания у Евтушенко. А через полгода его не стало. Несмотря на то, что с тех пор прошло уже немало времени, и поныне невероятно жалею, что не прочитал тогда второе произведение.

Я периодически хожу в театры, смотрю работу коллег. И вот однажды вышел после одного спектакля. Прямо кожа болела от разных мыслей. Написал стихотворение: «Нет, не только ритмом и битами…» А финал такой: «Когда стреляется Маяковский, мне должно быть больно».

Несколько стихов адресовал своим собакам. Вообще, это очень ответственное дело – быть собаковладельцем. И непростое – особенно когда у тебя начинаются авиаперелёты. Ещё у меня был кот, прожил 18 лет. Уникальный, у него были повадки собаки. Ждал меня у двери. А ведь кошки обычно смотрят так: а, привет, это ты (улыбается)...

– О чём мечтали в детстве? Были прилежным учеником?

– Школьные учителя прощали мне всё. Они были уверены, что я стану артистом. А в той же химии я совершенно не разбирался. После слов «характеристика цинка» я делал «мхатовскую паузу», и меня отпускали с миром. Что такое синус и косинус – для меня тайна до сих пор. Тайна! Чёрт возьми, может быть, когда-нибудь я это пойму, и мне это пригодится.

И в институте я был лоботрясом. Лекции по истории изобразительного искусства начинались в 9:30 утра, я их прогуливал безбожно. А на экзамене великий педагог Галина Аврамовна Загянская нам включала слайды, и начиналась «Угадайка»: что за картина, кто автор, в каком музее находится. А прогуглить возможности не было! Работал только котелок твой единственный (улыбается).

Труден был и экзамен по литературе. У драматурга Островского – 11 томов. Когда это всё прочесть? Марина Сергеевна Иванова садилась, вперившись глазами в студента – и всё, поздняк метаться. И надо вспомнить, когда написана «Бесприданница» и кто такой Карандышев, чего хотел Несчастливцев. Мы что-то такое говорили. А педагог отвечала: да, но Островский этого не писал. Это означало: переэзкзаменовка.

И вот, когда ты уже становишься большим, взрослым человеком, ты оказываешься в музее «Прада», «Эрмитаже». Стоишь как идиот. И только говоришь: а, это же, ну этот, как его, ну, я видел, нам рассказывали… Какой прекрасный багаж знаний нам давался! Летом открылась потрясающая выставка «Наш авангард» в Русском музее, в зале Бенуа. Да, картины живьём надо смотреть. И спектакли тоже. Театр невозможно зафиксировать на плёнку. Это никогда никому не удавалось.

Помню, я вышел из института таким окрылённым, мне казалось, что сейчас театральная Москва рухнет к моим ногам. Но я поступил в театр и понял, что всё вообще надо начинать сначала, что тебя там никто не ждёт. Что в институте были инкубаторские условия, тебя взращивали, тебе говорили: «Боже, какой ты талант! Боже мой, ты лучший!» Я помню, у нас педагог по танцу была Лариса Борисовна Дмитриева. Она говорила мне: «Ты – Нижинский». И я верил в это, делая пируэты. Прихожу в театр – а там: господи, кто ты? Где ты? Как вас зовут? Ужас. Такое тоже было.

Дом родной – Щукинское училище. Я благодарен людям, которые в меня когда-то верили, сподвигали побеждать эти стены. И вот, спустя 30 лет, я стал там преподавать. Продолжать дело своих учителей, мастеров. Когда студенты выходят на сцену, дышат с тобой одним кислородом, и что-то от тебя переходит к ним – это какая-то магия. 26 ноября – мой творческий вечер в театре «Русская песня», мои студенты будут на сцене.

Однажды я прочитал замечательную фразу Альберта Эйнштейна. Он сказал, что люди делятся на две категории: одни считают, что чудес на свете не бывает, а вторая категория воспринимает всё происходящее как чудо. Я пытаюсь студентам своим объяснить, что стать звездой – это не конечный результат. Главное – сочинение роли, создание спектакля.

Таково сознание моё. Я же разнорабочий, многостаночник. Помните анекдот? Хорошо лётчику, когда его провожает девушка в аэропорту. Хорошо матросу, когда его провожает девушка в дальнее плавание. Хорошо шофёру, когда его провожает девушка в рейс. А вот девушке трудно: ей надо успеть проводить и лётчика, и матроса, и шофёра! Я за день бываю на нескольких работах. Поэтому прелестно, когда кто-то из молодых ребят говорит: «Я так устал!» (улыбается).

– Играть на сцене легче, чем преподавать?

– Знаете, однажды мне сказали: пришло время поработать с молодёжью, поделиться опытом – ты не представляешь, как это омолаживает, вдохновляет. Я не знал, что люди так врут! Со студентами непросто. Бывает, я раньше их приезжаю на занятия. Смотрю в окно: из кофейни выходит мой студент и не спеша идёт в институт. А он в это время должен стоять в костюме на площадке. Пришёл, извинился. А мы, если вдруг опаздывали, вставали на колени перед мастерами, чтобы нас не выгнали! После педагога ты просто не можешь войти в аудиторию. И вот я смотрю на опоздавшего и понимаю, что сердце сейчас из груди выскочит. Это про омоложение…

Мой курс – 30 человек, ребятам по 18 лет. Точно указать дорогу каждому – это большая ответственность. Я как-то спросил Ширвиндта, трудно ли быть худруком в театре. Он ответил: «Максик, худрук – это кнут и пряник. Но когда кнут в руках у пряника…» И всё же я вижу, как за год мои студенты повзрослели, как у них открываются новые шлюзы жизни. Да, преподавание – невероятное путешествие. Но это ни хрена не омолаживает!

– Как вживались в популярнейшие роли доктора и полицейского?

– Мне часто задают этот вопрос. Я не вживаюсь, а просто живу. Конечно, могу сказать, что перед тем, как попасть в сериал «Склифосовский», я много времени провёл в операционных, что первый разрез разрешали делать именно мне. Но это будет неправда. Не дай бог, если я пойду в настоящую операционную. Мы сочиняем историю. Она должна быть убедительна для вас. А быть хирургом мне не надо.

Что такое съёмки? Ты приходишь, а там уже всё готово. Звучат команды: «Мотор!», «Камера!», «Снято!» Ты там – лишь маленький винтик. До меня это не сразу дошло. Когда я молодым попал в свой первый фильм, мне казалось так: чем меня больше, тем лучше. А значит, я должен играть как можно ярче. И тогда все сразу поймут, какой я талантливый парень. В общем, ношусь я, ношусь как угорелый по съёмочной площадке, изображая своего героя как можно ярче, а в какой-то момент световики мне кричат: «Слышь ты, бешеный, встань на точку!» А мне был всего 21 год. И я стал невероятно зол. Кто они и кто я? И заявил им: «Знаете, я тут играю, а уж ваша задача – поймать меня в кадр!» Мы снимали в Севастополе. Потом вернулись на «Мосфильм». Когда в просмотровом зале я увидел себя на экране, то ужаснулся! В голове пронеслось: «Ну всё, теперь меня в кино точно никогда не будут снимать!» Зато сейчас я уже знаю, что такое планы (средний, общий, другие), что такое световая точка и прочие съёмочные секреты. Понятное дело, я уже не бегаю по площадке как бешеный, а чётко слушаю все указания, в том числе и световиков. Потому что они способны любого актёра как возвысить, превратив его в принца, так и сделать из него жабу. Самый большой кошмар – это крупный план. Можно так изуродовать человека, что его точно перестанут снимать. Ругаться тут бессмысленно. Нужно приспосабливаться. В хорошем смысле этого слова. Поэтому со световиками я больше никогда не ссорюсь. Никогда! Как и с операторами. На веки вечные останешься таким, каким тебя сняли. Я давно уже понял, что артисты – в руках звукорежиссёра, монтажёра, оператора, режиссёра. Актёр – просто светлое пятно в кадре (улыбается)!

– Всё ли задуманное сбылось?

– Думаю, что не всё. Так что в этом смысле пока точку не ставлю. И надеюсь, что ещё очень долго не буду ставить. Открою секрет: вы не найдёте ни одного артиста, который был бы доволен своей судьбой. Ни одного! И я такой же. Перед смертью Михаил Пуговкин сказал: «Мне страшно представить, что эта роль – последняя». Известный актер МХАТа в 98 лет написал заявление об уходе с формулировкой: «В связи с отсутствием творческой перспективы».

Очень трудно поставить точку в своей жизни. Также тяжело сознаться себе в том, что ты что-то уже не можешь сделать в силу своего возраста. Поэтому я всегда говорю так: «Делайте сейчас то, что хотите в эту минуту. Хватайте сегодняшний день, потому что завтра уже будет поздно». Увы, этот день завтра уже точно не вернётся. Поэтому лучший момент нашей жизни происходит здесь и сейчас. И, к сожалению, больше он уже никогда не повторится. Да, можно ошибиться, можно споткнуться, а можно и упасть. А как иначе? Недаром говорят, что не ошибается тот, кто ничего не делает. Но это и есть наш уникальный жизненный путь.

Юрий ТАТАРЕНКО, фото автора