В плену

В плену

Ее имя – Валентина Петровна ЮРГАНОВА. Она живет вИскитиме и уже более 50 лет преподает русский язык и литературу в школе.Глядя на эту заряженную оптимизмом женщину, трудно представить, что всерассказанное ниже – правда.

Страшна история войны. Страшна история фашистскихконцлагерей. А вот история конкретного человека, которому выпала судьба жить вэто нечеловеческое время. Жить, несмотря ни на что.

Я мирной жизни не помню. Когда началась война, мнебыло чуть больше трех лет. Поэтому память моя начинается с бомбежек, выстрелов,побегов. Лишь какие-то обрывки мирной жизни: дом, печка, походы на базар задровами…

Жили мы в Запорожье. Когда немцы заняли город, онинесколько человек (руководителей, которые не успели покинуть город) повесили наворотах рынка. Помню ужас, который вызывали немецкие солдаты. Для острастки ониторцы домов изрисовывали всякими страшилками: танками, самолетами, горящимидомами. Все делали, чтобы запугать людей.

Помню, нас засыпало в бомбоубежище. Откапывали нас тридня. Где-то вверху была щель, и к ней поднимали детей – подышать воздухом. Потомк бомбежкам многие привыкли и во время очередной – уже не бежали сломя голову вубежище. После бомбежек дети выбегали на улицу и хватали еще горячие осколки.Как сейчас девчонки хвалятся куклами – у кого красивее, так и мы хвасталисьосколками – у кого больше.

Эвакуироваться успели те, кто был ближе к транспорту. Всемуехать было невозможно. Но моей маме настоятельно рекомендовали это сделать:ходили слухи, что немцы особенно жестоко расправляются с комсомольцами немецкойнациональности. А мама была активной комсомолкой. В старости она говорила, что исейчас легко нашла бы место, где они с подругой в оккупации закопаликомсомольские билеты…

Перед войной мама работала бухгалтером, но в первые жедни встала к станку – на производство противотанковых заграждений. Когда немцыбыли уже совсем-совсем рядом, она сказала своему начальнику: «Не получится литак, что мы не успеем эвакуироваться?» – «Ну что вы, Роза Федоровна! У нас всеготово для эвакуации».

Однажды мама пришла на работу… а там никого нет.Оказалось, все уже уехали. Она побежала за мной в ясли. Только мы успели проехатьпо мосту через Днепр, как его тут же взорвали. Наши.

Дальше мы с мамой отступали вместе с нашими солдатами.Была небольшая группа – человек двадцать. Парни отстреливались. Попадали вокружение, выходили. Один солдат меня на плечах нес. Ночью мы бежали, а днемотсиживались в кустах или в кукурузе. Но все равно и их, и нас взяли.

Вначале нас вернули в Запорожье. Мы даже успели пожитьв своей квартире, у которой кухня оказалась наполовину обрубленной снарядом. Апотом немцы стали увозить людей в Германию…

В первом лагере мы пробыли недолго. Он какой-топересыльный был. В помещении отсутствовали окна. Помню огромную железную дверь,как в пожарном депо, и бетонный пол. На полу дети лежали клубком, как щенки.Если крайний замерзал – лез в середину отогреваться. Кормили нас один раз вдень, когда мамы приходили с работы. Ждали мы их, ложась брюхом на пол ивыглядывая в щель под дверью.

В этом лагере «для семейных» у матерей брали кровь, ноу детей не брали. А вот если чья-то мама погибала, то ее ребенка отправляли вдетский лагерь, где детей держали для забора крови. Помню ужас женщин, когдаони узнали, что одного мальчика, у которого на работах умерла мама, отправили вэтот лагерь для детей-доноров. Матери строго предупредили нас: если откроютворота и ты не увидишь своей мамы – кидайся на любую! Поэтому женщины,входившие вечером первыми, бывали тут же облеплены детьми.

Через какое-то время нас перевели в лагерь длявоеннопленных. Барак состоял из одной огромной, как спортзал, комнаты. В нейлежали наши раненые солдаты. Мама работала санитаркой. С бинтами быланапряженка, одни и те же бинты использовали по нескольку раз: мама их стирала,а я кипятила на кирпичах в тазике. От постоянной возни в кипятке у меня не сходилимозоли.

Но еще больше времени я ходила за ранеными. В основномтам лежали молодые бойцы, но были мужчины и в возрасте. Один из них постоянноподзывал меня, пятилетнюю, к себе: обнимал, гладил по голове. Так он, видимо,выражал тоску по своим детям, которые остались дома.

В этом втором лагере была относительная свобода – тамможно было перемещаться по территории, а не сидеть весь день взаперти. Носильно перемещаться тоже не хотелось: можно было нарваться на фашиста, которыйзахочет «пошутить». Мы все время голодные были и часто крутились возлеофицерской столовой, рылись в мусорке. Туда выбрасывали отходы: кости какие-то,картофельные очистки. Эта мусорка представляла собой металлический ящик скрышкой, дно которого было решетчатым. Когда высыпали мусор, все жидкое стекалов яму. И вот однажды, только повар высыпал свежую порцию пищевых отходов – ялезу в ящик. Наклонилась головой вниз, копаюсь. А мимо шел немец, он взял меняза ноги, да и перекинул в ящик. Крышку закрыл и ушел. Я вылезти не могу –крышка тяжелая! – и ору что есть мочи. Дети побежали за мамой: «Вашу Валюсолдат забросил в ящик!» Она пришла, меня достала.

Поэтому мы старались реже выходить из барака. А когда зажигалипечи, это было просто что-то невозможное. В них жгли людей. И живых, и мертвых.Запах горящего мяса был душераздирающим. От невыносимого смрада в горлевозникал спазм, который не давал дышать. И когда начинала дымиться труба, всестарались разбежаться по щелям, как тараканы…

В сентябре 1943-го нас подарили. Одной фрау, зазаслуги перед родиной. Нас выстроили на базаре в ряд, как лошадей. Немецкиеграждане ходили, торговались. Некоторые покупали, а некоторым пленных отдавалив качестве премии. Мы с мамой попали в «премию». Фрау Бауэр выбрала нас, потомучто надеялась удочерить меня.

Вначале мама работала на «черной» кухне – готовила дляприслуги. Потом ее перевели на «белую» кухню, что меня расстроило несказанно: ясидела за столом с хозяйкой, а мама стояла возле и прислуживала. Я ела, а изглаз в суп катились слезы: меня пугало то, что мама не сидит рядом со мной и неест. В конце концов ей разрешили обедать вместе с нами.

Многие не поймут, если скажу, что эта женщина – фрауБауэр – оказалась очень хорошим человеком. У нее не было ни мужа, ни детей, иона несчетное число раз просила маму отдать меня. Мама отказывалась наотрез.Тогда фрау Бауэр сказала: хорошо, дай хотя бы стать крестной матерью длядевочки. На это мама согласилась. Несмотря на то, что была комсомолкой. И вдекабре 1943 года (или в январе 1944-го) меня крестили в лютеранскойцеркви города Зальгов. (Это я сейчас знаю, что город, в котором мы находились,– Зальгов. Но узнала я это название, когда мне прислали архивную справку о том,что мы были насильно угнаны.)

После того как меня крестили, хозяйка нас отпустила.Мы стали снимать крошечную комнату в полуподвале. Мама устроилась на швейнуюфабрику – стояла на конвейере. В Германии я пошла в первый класс. По четвергамуроков в школе не было – мы ходили заниматься к матушке. Это было что-тонаподобие воскресной школы. Первый класс я закончила на немецком языке.

Когда наступила долгожданная Победа, мы засобиралисьдомой. Мы находились во французской зоне оккупации, где не препятствоваливыезду на родину, но и не выталкивали. В это время мама лежала в больнице саппендицитом. Я пошла к начальнику лагеря: почему все уехали, а мы остались? Онменя успокоил: будет состав – я за вами пришлю. И ведь выполнил свое обещание!Через пару дней приехал, забрал меня с вещами, и мы поехали к маме в больницу.Ее, лежачую, привезли на станцию и погрузили в телячий вагон.

Ехали в страшной тесноте. Помню переполненныедвухэтажные полати и детей, спящих под нижними полками на полу. Когда уезжали,все столбы в Германии своими громкоговорителями вещали на двух языках – русскоми немецком: куда вы едете? вы едете не на родину, вы едете в Сибирь!

Это было правдой. Но мы все равно вернулись…

Подготовил
Сергей МАЛЫХ