Лариса Подистова: Ценю бесстрашную искренность

В 2005 году, к своему 10-летнему юбилею, «Навигатор» выпустил поэтический сборник «Горсть серебра», куда вошли лучшие стихотворения, печатавшиеся в газете. Эта книжка только сейчас попала мне в руки. Не умаляя достоинств других авторов, признаюсь, что особенное впечатление произвели стихи Ларисы Подистовой. Так бывает – прочтешь, и кажется, что это твое. Мне стало интересно познакомиться не только с творчеством Ларисы, но и с ней самой.

– Лариса, когда вы начали писать?

– Первое стихотворение было написано в 14 лет. Можно сказать, на спор. Все пишут, а я чем хуже? Моя подруга, несмотря на юный возраст, вращалась в местных поэтических кругах (дело было в Якутии, в г. Мирном). Ее отец был довольно известным поэтом, одну песню на его стихи даже исполняла Пугачева. Еще у меня был одноклассник, который печатался в городской газете, входил в литобъединение. Мама ставила его в пример… Вот я и решила попробовать. А так как собственных переживаний было маловато, то я, начитавшись Майна Рида, разразилась длиннющей балладой о Всаднике без головы. Слава богу, у меня хватило ума никому это «творение» не показывать.

Потом увлеклась фантастикой, и из меня полились стихи о космосе. Целая тетрадь с тех времен сохранилась, я недавно нашла и перечитала. Там все в порядке с рифмами, с чувством ритма… В общем, есть все, кроме того, что делает стихи стихами, – авторской личности и необычных образов.

– Ваши взрослые стихи написаны не только интересно, искренне, но и мастеровито. Помогает филологическое образование?

– Скорее, это от природы или воспитания. Моя мама позаботилась о том, чтобы я читала хорошие книжки. Конечно, как и всем, приходилось учить стихи про дедушку Ленина, но уже в детском саду я знала наизусть сказки Пушкина. Дома стояли собрания сочинений классиков, до которых я довольно рано добралась. Может, это было не детское чтение, но не думаю, чтобы оно мне повредило.

Лет до 15 я не думала, что буду всерьез писать стихи. А потом начались первые школьные любови и связанные с этим переживания. В университете я оказалась в творческой компании, мы друг друга вдохновляли и поддерживали. Стихи рождались сами собой, наверное, такой легкости письма у меня больше никогда не было.

В молодости многие проходят через это. Не у всех такая потребность остается на всю жизнь. И потом, поэзия – это всегда особый взгляд, умение разглядеть в обычных вещах какие-то иные, непривычные детали и смыслы. Если такого взгляда нет, нет и стиха, какие бы изысканные рифмы ты ни подобрал.

– Вы закончили гумфак НГУ, но перед этим была ФМШ. У вас были способности и к точным наукам?

– Да, я даже подумывала о профессии астрофизика, но гуманитарная половина моей натуры победила. Помогла, как ни странно, физматшкола. Там ведь почти университетская программа, и когда я представила, что вот этим придется заниматься всю жизнь, то глубоко призадумалась. И выбрала филологию, о чем никогда не жалела.

– После университета вы преподавали русский язык и литературу в школе. Это был осознанный шаг?

– Я бы не сказала, что чувствовала к этому призвание. Но мне хотелось остаться в Академгородке, а с жильем было туго. Учителям давали общежитие, вот я и пошла в школу. И… задержалась там.

– Сейчас вы с мужем работаете в газете «Француженка» школы №162. Работа с детьми доставляет вам удовольствие?

– Да. На уроках приходилось уделять много внимания дисциплине, заставлять класс работать. Где-то и кулаком по столу постучать. Я преклоняюсь перед коллегами, которые всю жизнь отдают преподаванию основных предметов. Меня на это не хватило.

В редакции школьной газеты совсем другая атмосфера. Сюда дети приходят заинтересованными, с желанием работать.

Наши юнкоры, как правило, делятся на две категории. Первые – это уже «готовенькие», с природными задатками к журналистике и литературе. Вот как наша звездочка Катя Языкова или Аня Гаранина. Их материалы практически не требовали правки, разве что приходилось «со слезами на глазах» сокращать.

Вторая категория – те, кто приходил иногда случайно, за компанию. Первые их материалы приходилось много править, объяснять авторам, что не так и как надо. Но у этих ребят было горячее желание работать, писать. И через год-два они выдавали прекрасные материалы, которые даже побеждали на городских конкурсах.

– А школьники знают, что вы пишите стихи?

– Многие знают. Как-то выяснилось, что в нашей школе есть несколько человек – учителей и выпускников, – у которых вышли книжки. Мы сделали специальный «литературный» номер «Француженки». Там и про меня была заметка.

– Вам дети по этому поводу что-нибудь говорили?

– Почти ничего. У них тот возраст, когда они больше поглощены собой, своими проблемами, своим творчеством. Вспоминаю себя подростком, я тоже в этом смысле была малолюбопытным человеком.

– И тем не менее, кто из поэтов или писателей повлиял на вас?

– В разное время – разные. Например, Гумилев. В университете сокурсница однажды принесла на лекцию «Огонек» с его подборкой, и я всю лекцию переписывала стихи в тетрадь, такое было сильное ощущение духовного родства.

Позже на меня сильно повлиял Борис Чичибабин. Прежде всего – простотой слов, за которой огромная внутренняя глубина.

– Лариса, вы делите поэзию на мужскую и женскую?

– Я не знаю, что такое женская поэзия. Скажем, стихи Эмили Дикинсон – это женская поэзия или нет? А Цветаева и Ахматова? Мне не интересно, когда женщины-поэтессы заняты только своим внутренним миром, причем этот мир ограничивается любовными переживаниями. Может, просто я сама не чувствую, что могу сказать в этой области что-то новое, что бы затронуло читателя и меня саму. Пишешь ведь в первую очередь для себя, а уже потом для кого-то.

– Мне показалось, в ваших стихах присутствуют три главные темы:

1. Стремление познать Бога.

2. Одиночество. Не то, которым человек тяготится, а то, что помогает глубже заглянуть в себя («Доля поэта – путь иноверца», – писали вы в стихотворении «Только слова»).

3. Тоска по прошлому. Как будто вы сами жили в те далекие времена. Замкнутость временного круга (// Снятся песни и люди забытых земель, // Снова древности золото жарко влечет).

Что вы сами можете сказать об этом?

– В существовании Бога не сомневаюсь. Я росла в семье не то что бы атеистической, скорее равнодушной в религиозном отношении. Хотя в том, что «религия – опиум для народа», у моих родителей сомнений не было. Но они дети своего времени. Я же лет в 16-17 стала осознавать, что меня ведет по жизни некая сила, не только предоставляющая выбор, но и помогающая выбрать правильно.

– А тема одиночества? Ведь вы не одинокий человек.

– У меня часто возникает потребность в одиночестве. Это происходит волнами. То я «ложусь на дно» – сижу в своем уголке, что-то делаю. То вдруг спохватываюсь: «Что-то я давно людей не видела!» – и начинаю бурно общаться.

– А на какой волне лучше пишется?

– По-разному. И когда я погружена в себя, и под впечатлением от общения, каких-то событий. Был период, когда два года стихи вообще не приходили. Думала, все ушло. А потом за год-полтора родилось то, из чего получился сборник «Критские сны». Это как раз тот случай, когда вдохновляло общение.

Друг подключил меня к интернету. Я вышла в Сеть, смотрю: там куча литературных сайтов, где люди вывешивают свои тексты, читают друг друга, обсуждают. Решила попробовать и поместила свои стихи. Меня тут же разнесли в пух и прах. Но спустя какое-то время нашлись единомышленники и почитатели. Очень приятно было ощущать поддержку от совершенно незнакомых людей.

В интернете мы познакомились с моим соавтором по сборнику москвичом Константином Андреевым. Оказалось, что у нас с Костей общие темы, схожее ощущение жизни. В его стихах тоже есть тоска по прошлому, по временам, когда мир и люди были масштабнее. Впрочем, так нам видится из нашего времени. Любую эпоху можно оценить, только когда она уже закончилась, – по тому лучшему, что в ней было, или, наоборот, по худшему.

– Общие темы, ощущения, безусловно, роднят людей. А какие внутренние качества должны присутствовать в человеке, чтобы он стал вам близок?

– Искренность в первую очередь. Это то, что есть в Косте, и то, за что я когда-то влюбилась в моего мужа. Искренность до бесстрашия, когда человек не боится, что, открывшись, он подставится под удар.

Еще щедрость, пожалуй. Опять-таки без боязни быть обманутым в своих лучших чувствах, без опасения, что тебя используют.

Ну, и творческая жилка должна быть, чтобы жизнь не ограничивалась обыденным зарабатыванием денег для собственного комфорта. Чтобы человек умел посмотреть на мир с высоты.

– География ваших стихов очень обширна: Восток, средневековая Европа, античная Греция. Обо всем этом написано очень живо. Вы путешествуете?

– Только в мечтах. В этом смысле я абсолютно книжный человек. Альгамбра с ее многовековой историей, Крит… Все это будоражит воображение. И потом, меня сильно вдохновлял Костя. В отличие от меня он побывал почти во всех местах, о которых написаны его стихи. Возвращаясь, он тут же присылал подробный отчет. А поскольку рассказчик он незаурядный, картинки перед моими глазами оживали.

– Вопрос из области вашей любимой фантастики. Если бы была возможность переселиться в прошлое, где бы вы хотели оказаться?

– Я привязана к своему времени, и жить мне хочется здесь и сейчас, разве что немного по-другому. Но если все-таки рассмотреть возможность путешествия во времени и пространстве, то, наверное, это была бы Англия викторианской и предвикторианской эпохи.

– Чем она вас привлекает?

– Эта эпоха была такой, я бы сказала, камерной, уютной. Добропорядочной.

– И скучной.

– Скучной вряд ли. Это только с виду все благопристойно, а войдешь в дом, там страсти кипят. Кроме того, это эпоха расцвета Британской империи. Фоном для камерности были колониальные войны. Мне хотелось бы почувствовать, каково это.

Наша сегодняшняя жизнь настолько неустойчивая. Вроде бы и зарплату уже вовремя платят, и обходится без особых потрясений, но не покидает ощущение, что живешь на пороховой бочке. Не знаешь, что будет завтра. Вот и хочется куда-нибудь удрать ненадолго. Посмотреть, отдохнуть от суеты, успокоиться… А потом вернуться обратно, в этот круговорот, уже, наверное, с несколько другим ощущением жизни.

– Вы как-то сказали, что сейчас не пишется: мол, жизнь такая. Вы имели в виду социум или свое внутреннее состояние?

– И то и другое. Для того чтобы появились стихи, нужно свободное место в душе. Такое ощущение, что сейчас этого места слишком мало. Стихи приходят обрывочно, по две-четыре строчки. Смотришь и понимаешь, что из этого могло бы получиться что-то хорошее, но развития темы не происходит.

Проза пишется – и реалистическая, и фантастика. Звездолетов там уже практически нет, сюжет все чаще строится на историческом материале, а если это будущее, то очень близкое.

– Расскажите немного о ваших близких. Они тоже творческие люди?

– Мой муж Андрей пишет прозу, работает в жанре фантастического детектива. Дочь учится в 130-м лицее и художественной школе. Для своих 14 лет она неплохой график. У нее гуманитарный склад ума. История, литература даются ей лучше всего.

– А как она относится к маминому творчеству? Или она тоже в том возрасте, когда больше поглощена собой?

– Ей, как правило, нравится. Я втайне надеюсь, что у нас в семье растет свой художник-иллюстратор. Ну, и писать она тоже пытается – родительский пример заразителен. Кстати, один из моих главных критериев – писать так, чтобы не стыдно было показать собственному ребенку, сейчас или когда вырастет. Поэтому стараюсь не ударяться в «чернуху». А то иногда, знаете ли, приходят мрачные строчки.

Таких строк в поэзии Ларисы Подистовой я нашла не много, зато заметила, что ее стихи вызывают у меня ассоциацию с осенним солнцем. Грустный свет или светлая грусть.

Впрочем, можно ли сказать о поэте лучше его стихов?

Выпьешь кофе из любимой чашки –

Пусть слегка горчит на языке.

И какой бы день ни выпал тяжкий,

В новый путь выходишь налегке.

В сонме дел, где ни моста, ни брода,

Ни границ, ни края, ни межи –

Вспомнишь: полдень, яркая природа,

Лето, детство, впереди – вся жизнь…

Прошлого сияющие нити –

С радостью доверчивая связь,

С ней опять меня соедините,

Чтоб судьба моя не прервалась!

Город жарко, беспокойно дышит.

Но спасают, только позови,

Как рука, протянутая свыше,

Прежние мгновения любви.

Ирина ТЕМНОВА