«Я чудовищно ветрена»

Анна ДОЛГАРЕВА – поэт, член Союза писателей России, военкор. Родилась 4 августа 1988 года в Харькове. Автор поэтических книг «Лес и девочка», «Русский космос», «За рекой Смородиной», «Красная ягода. Чёрная земля», сборника прозы «Я здесь не женщина, я фотоаппарат. Фронтовые дневники». Лауреат Григорьевской поэтической премии, Волошинского конкурса, фестиваля «Русский Гофман», премии «Гипертекст», Всероссийской литпремии им. Левитова.

– Кто такой, на твой взгляд, взрослый поэт?

– Мне кажется, тот, кто умеет себя редактировать. Когда ты научился себя редактировать, когда у тебя глаз не замылен, ты в своём готовом тексте понимаешь, что с ним надо сделать.

– Долго этому училась Анна Долгарева?

– А я не научилась. Никто не говорил, что я взрослый поэт. Периодически читаю свои стихи и думаю: ну, как можно было это слово тут поставить, оно же просто торчит, оно просто неуместное. Мне кажется, что взрослый – тот, кто не допускает в речи и на письме торчащих слов.

– Скажи, о чём жалеешь?

– Очень много о чём. Жалею, что после школы не пошла сразу на филфак. Мне очень не хватает академического образования. Думаю о поступлении на ВЛК при Литинституте или пойду на заочку. Сейчас занимаюсь на курсах Бориса Кутенкова. Боря очень интересный.

– Какова жизнь поэта?

– Пока у меня безумный график, дома не бываю вообще. Хочется пожить спокойно: готовить еду, ходить в бассейн, в спортзал. И жизни поэта в этом будет очень много, потому что я, наконец-то, не буду носиться. Вот как раз когда моя жизнь размеренная, у меня всё намного лучше с производством текста. А когда я бегаю и тык-дыкаю, то всё это отвлекает. А поэзия, мне кажется, ревнива.

– Вопрос про писательскую гамму. Назову семь авторов современной военной прозы: Прилепин, Долгарева, Филиппов, Кубатьян, Троицкая, Рой, Артис. Какая из этих нот самая колючая, по твоему ощущению?

– Я бы добавила в этот список Туленкова, пишущего на стыке документального и художественного. Из всех названных, безусловно, сильнейшая проза у Прилепина, потому что он большой писатель. Моя книга «Я здесь не женщина, а фотоаппарат» – это чисто документальная проза. Диму Филиппова хорошо знаю, читала его раньше. В его новом романе «Собиратели тишины» мне как читателю многого не хватило. Но понимаю, какие-то вещи в прозе трудно реализовать, пока ты действующий военный. Верю, ему по силам очень большая, серьёзная проза. Дима умеет подмечать детали, которые делают текст литературой. Фронтовых дневников, написанных солдатами, множество, и они, безусловно, ценны – как свидетельство, но не как литература. Думаю, в скором времени военного автофикшена будет создано ещё больше. Нравится, что делает Елена Залесская. Недавно в издательстве «Яуза» вышел её роман «Зелёные мили». Рекомендую.

– Готова ли ты продолжить работу над военной прозой? Или сконцентрируешься на поэзии?

– Мне было бы интересно написать новую прозу, но уже, безусловно, не автофикшен. И для этого, во-первых, нужно время. А во-вторых, нужно не бояться. Я очень боюсь, потому что подметила смешную вещь. У меня получалось писать довольно приличные рассказики, но только в те годы, когда не работала журналистом. Журналистика в моём случае почему-то очень ревнива. Когда ты пишешь документалку, художественный текст даётся сложнее, я его просто боюсь.

– Герои будущего романа уже есть в голове?

– Это будет ни в коем случае не роман, а рассказы, новеллы. Роман не осилю никогда в жизни. Я человек короткой дистанции. У меня всегда короткие рассказы, которые пишутся максимум за несколько дней. Если не буду писать стихи эти несколько дней, я этого даже не замечу. Паузы в творчестве – это нормально.

Война выглядит не так, как в стихах. Не так давно я встретила человека из Екатеринбурга, он сказал, что был на моём выступлении, проникся и пошёл воевать. Получил ранение, его комиссовали. Слава Богу, остался в живых. Нести ответственность за чужую жизнь – этого боюсь. Я против дидактизма. Агитировать – задача пропагандиста, а не поэта. Поэт – тот, кто ловит нерв эпохи. Но за всеми прогонами о патриотизме мы не видим подвига русского солдата. На марше 15 километров солдата в любой момент может убить дроном. Марш-бросок – это не весёлая прогулка. Это шанс не вернуться либо вернуться не совсем целым. Не надо смотреть по верхам, пора смотреть на человека!

– А ловить нерв эпохи – это дар? Или подобное умение нарабатывается с годами?

– Конечно, какие-то языковые, стилистические вещи нарабатываются. А вот умение срезонировать с нервом эпохи – это как раз то, что не выработаешь.

– Стихи начались у тебя в институте или в школе?

– Я всю жизнь пишу. В три года начала сочинять, мама записывала. В девять лет меня и стихи, и биография Сергея  Есенина очень впечатлили. В шестнадцать – Ахматова, причём именно её лирика, до гражданских стихов я позже дошла. А уже добирала себе карту русской литературы значительно позднее, где-то курсе на втором-третьем. Главным поэтом для меня стал Бродский. Это было, конечно, чудовищно неудачное время, чтобы упороться по Бродскому, потому что на тот момент многие это делали. Но сейчас не каждый хочет его читать и писать под него.

– У меня был вопрос, кого из своих тёзок ты считаешь самой интересной личностью. Видимо, Ахматову?

– Нет, я её разлюбила. Я чудовищно ветрена. Могу полюбить поэта, а потом его со страшной силой разлюбить. Просто я поменялась. Читаю её и думаю: какая же она надменная тётка неприятная... В те годы, когда безумно обожала и перечитывала Ахматову, терпеть не могла Цветаеву: в каждом её стихотворении виделась истеричка. Причём речь не про какую-то биографическую историю, я говорю про вайб. А сейчас наоборот, меня любое стихотворение Цветаевой просто расколбашивает. Но, конечно же, верю, что пройдёт ещё два года, и у меня в голове что-то сместится, и я разлюблю так же страстно Цветаеву и снова полюблю Ахматову.

Переоценка ценностей – это нормально. По молодости лет я не понимала поэтику Мандельштама – потом научилась. А всего несколько лет назад не воспринимала Гандлевского. Считала, что силлабо-тоника скучна, неинтересна, устарела и так далее.

Не говорю, кого из поэтов люблю, потому что завтра всё опять будет по-другому.

– Пора задать вопрос, который меня волнует: помнишь свой первый поцелуй?

– Да. Это был мальчик из ролевой тусовки. Вся моя юность, вся моя социализация – это ролевая тусовка, толкинисты, неформалы. Мне было 17, а ему 18. Нереальной красоты, двухметровый, с чёрными волосами до плеч, тонкими чертами лица. Мы гуляли по лесу, по заснеженному. Это был самый красивый первый поцелуй, который можно представить.

– Закончилось ли всё стихотворением?

– Не помню. Куда-то пропали все стихи, которые я писала до определённого времени. Думала, что они никуда не денутся, а они делись. Но, наверное, если найти мою книжку «Время ждать» 2007 года, то, может быть, там есть стихи того времени. К сожалению, всегда была довольно небрежна по отношению к тому, что пишу.

Юрий ТАТАРЕНКО, фото автора